Вот и не верь потом в судьбу, которая расставила столько знаков, начиная с самого детства. Вот и попробуй потом свернуть не туда, куда ведёт тебя твоё предназначение. Арсен Ханджян все знаки увидел и целенаправленно пришёл в театр своей мечты, чтобы сыграть подлого Шабашкина («Дубровский») – но так, что его нестерпимо жалко, комичного Шашлычника («Ковчег 2») – но так, чтобы вдруг оказаться в трагедии, загадочного Ворона («Это всё она») – порождение социальных сетей, инфернального гоголевского чиновника («Р») и язвительную Барыню («Гроза»).
Поговорили с Арсеном про индийское кино, кухонные посиделки, силу судьбы, актёрские типажи, учёного Ноя, «Чайку» Бутусова, плёночную фотографию и встречу двух Вселенных.
– Арсен, начнём сначала. В вашей семье кто-то имеет отношение к театру или вообще искусству?
– Никто. У меня в этом смысле типичная армянская семья – у родителей ресторанный бизнес в Перми, где я вырос. Но недавно папа мне признался, что в молодости долгое время хотел быть артистом. Хотя изначально они моему выбору не обрадовались, отнеслись к нему с юмором, как к хобби. Мама хотела, чтобы я стал юристом, адвокатом, папа – чтобы бизнесменом. А актёрство казалось чем-то несерьёзным. Ещё моя старшая сестра хотела быть актрисой. Но родители ей не разрешили. Мы и в этом смысле традиционная семья – девочка слушается родителей, мальчику дают больше свободы. Сестру никуда не отпустили из Перми, а я просто поставил их перед фактом, что уезжаю в Москву поступать. Но сестра получила образование, стала фармацевтом, вышла замуж, у неё двое прекрасных детей, и она в полной гармонии. Родители иногда приезжают на меня посмотреть, и в какой-то степени я привил им любовь к театру, которым они раньше не очень интересовались.
– А что тогда послужило первым толчком к тому, чтобы захотеть на эту стезю?
– Это были, как ни смешно, индийские фильмы. Я их увидел лет в пять. И мне захотелось быть на экране, чтобы меня снимали, чтобы я стал звездой. Я начал подражать всем этим песням-танцам. А в десять лет я сказал родителям, что мне нужно в театральную студию. Я интересовался, где учились известные артисты, и чаще всего попадал на ВГИК. Искал дальше, и выяснял, что перед ВГИКом нужна театральная студия, ведь детских киностудий не существует. Родители поискали-поспрашивали, какая студия лучше, и отвезли меня в «КОД» (Контакт, Органика, Действие). Там же занималась моя подруга, а теперь и коллега Аня Петрова. Там ставили довольно серьёзные, даже взрослые спектакли. Конкурса у меня никакого не было – я пришёл в мае, и мне просто сказали приходить на следующее занятие. Так я и остался там почти до 18 лет. Благодаря этой студии я полюбил театр больше, чем кино, и понял, что он для меня важнее. Так они поменялись местами.
А первым самым сильным театральным впечатлением была «Чайка» Юрия Бутусова. Мне было 14 лет, и нас повезли в Москву со спектаклем «Зелёная кошка» по пьесе Элизы Вилк на фестиваль «Пролог-Весна». Аня в тот год уже поступала к Константину Аркадьевичу. А наши руковоители Марина Андреевна Оленёва и Ольга Петровна Степанова повели нас на «Чайку» в «Сатирикон». Это был мой первый московский спектакль – и, конечно, непередаваемые ощущения. Пьесу я на тот момент ещё не читал, мало что понял на интеллектуальном уровне. Но точно понял на эмоциональном, что я очень хочу туда, на эту сцену, к этим людям. Испытал весь спектр чувств, и смех, и слёзы – всё до истерики. А на следующий день мы посмотрели «Ромео и Джульетту» в «Сатириконе» - и тоже я был под огромным впечатлением. И тогда, буквально на секунду, у меня в голове мелькнула мысль о том, как здорово было бы работать в этом театре. Тогда я даже не мог об этом мечтать.
Когда я заканчивал школу, Константин Аркадьевич курс не набирал, и я поступил в Щукинское училище на курс к Владимиру Иванову. И опять произошло судьбоносное стечение обстоятельств. Из всех моих иногородних однокурсников я один оказался в общежитии с курсом Райкина по непонятным причинам – в гостинице «Останкино». Опять встретил Аню, она меня со всеми перезнакомила, и я со всеми передружился. Стал ходит к ним на спектакли и по новой влюбился в эту мастерскую и способ их существования, театр больших энергий. Сейчас смешно об этом говорить, но, когда я был маленьким, я хотел на сцене много двигаться и истошно кричать. Так я себя представлял. Самое интересно – я примерно этим и занимаюсь.
У нас была традиция по вечерам собираться на кухне и обсуждать, как прошёл день. И в один из таких вечеров на кухне, в апреле, ребята сказали, что у Константина Аркадьевича начались прослушивания на новый курс, и они помогают с абитуриентами. «Когда, – спрашиваю, – следующее прослушивание? – Завтра».
Я за ночь повторил программу, с которой поступал год назад, прогулял занятия и отправился в Высшую школу сценических искусств. Очень боялся признаться, что уже учусь в институте, потому что тут есть момент неловкости, и таких абитуриентов обычно скидывают. Мучился, не понимал, что мне делать, боялся соврать, боялся признаться, боялся, что меня могут не пропустить на следующий тур и выгнать из Щукинского. Сейчас я, может быть, на такой ход не решился бы. Но мне на тот момент ещё не было девятнадцати лет, и меня не спросили. Все думали, что я после школы. И я судьбоносно проходил от тура к туру. В финале мне уже пришлось признаться, что я заканчиваю первый тур. Возможно, Константин Аркадьевич подумал, что меня отчисляют, не веря, как можно уйти от Иванова, возможно, они созвонились с моим мастером, но так или иначе, я поступил. И на четыре года почти забыл, что хочу в этот театр – так учились, что всё остальное было неважно. А на четвёртом курсе снова понял, что хочу только в «Сатирикон» и никуда больше. Словом, исполнилась мечта моего детства.
– Вам даже не пришлось ходить на показы в другие театры?
– Почему, пришлось. И меня взяли в Театр Армена Джигарханяна, когда там худруком уже был Сергей Газаров, но с Театром Сатиры их не объединили. А в «Сатириконе» долго тянули. Константин Аркадьевич взял в начале апреля Тоню Рыболовлеву, Асю Войтович и Машу Золотухину, а меня только в конце мая. По поводу мальчиков вообще было непонятно, к тому же он активно смотрел всех выпускников Москвы. И вдруг мне неожиданно назначили встречу, и я понял, что единственная причина – меня позовут в театр. Так и сбылась моя мечта. Мы поговорили, и я не выдержал: «Можно вас обнять?» Мы обнялись – и вот я здесь.
– Классная история. Ещё одна параллель между первым спектаклем, «Чайкой», и попаданием в спектакль «Р» того же Бутусова.
– По Юрию Бутусову я отдельно сходил с ума. После «Чайки» посмотрел ещё «Доброго человека из Сезуана», «Три сестры» и «Liebe. Schiller» - их привозили в Пермь на фестиваль «Пространство режиссуры». И, конечно, когда мне позвонили и позвали на репетиции «Р», у меня был шок. Правда, это было уже за две недели до премьеры, всё сразу на сцене. Нужен был лишний мальчик и позвали вновь прибывшего. И всё равно это невероятный опыт оказаться в одной команде с такими актёрами. Это очень правильный старт работы в театре. Забавный факт – Юрий Николаевич очень увлёкся моим большим носом. Его это забавляло и вдохновляло и в конце концов он придумал, что у всех, кто играет чиновников, должны быть накладные носы. И только мне он даже не понадобился.
– Мы, пожалуй, не уйдём от разговора о типажах, хотя вы попали в тот театр, где на национальных и расовых особенностях вообще не зацикливаются. И тем не менее, есть актёры – чистые листы, на них удобно рисовать что угодно. А есть – с яркими типажами, на которых надо специально придумывать материал. Как вы решили для себя – стать лучшим в своей типажности или побороться за право играть что угодно?
– Я же вижу себя в зеркале и понимаю свои особенности. Нос был для меня долгое время большим комплексом, почти травмой. И обзывания прилетали, и пальцем в автобусе показывали. Я даже подумывал сделать ринопластику. Но с возрастом нос стал больше гармонировать с другими чертами лица. И меня очень радует, что в «Сатириконе» я играю полярно разные роли и не ощущаю давления своего типажа. Далеко не все роли мне достались за типаж, скорее за мою актёрскую природу. Вряд ли можно было представить человека с моей внешностью в произведении Пушкина, но я там играю. Или Барыню в «Грозе». Пожалуй, только одна роль отражает мой типаж – Шашлычник из «Ковчега 2». Вот там я, собственно, армянина и играю. Но, конечно, мне хотелось бы сыграть лирическую роль, потому что это соответствует моей внутренней природе. Я внешне характерный, а внутри я лирический герой. И несмотря на то, что я люблю перевоплощаться и мне очень нравится уходить от себя как можно дальше, мне хотелось бы успеть в молодости сыграть и героя.
Есть роли, о которых можно мечтать и дальше, например, Сирано де Бержерак, он может быть любого возраста. И это стопроцентное попадание в меня – и внешнее, и внутреннее.
– Как родился ваш Шашлычник? Не было ли варианта, что он остался верен своей памяти и не покинул Землю?
– Нет, такого варианта не было. А Шашлычник возник потому, что Гоше изначально понадобился другой язык. Ну а раз Ковчег, то где-то рядом Ноев Ковчег и Армения, а тут и я.
– А вы говорите по-армянски?
– Так же, как и по-русски. В детстве я всё лето проводил в Армении и говорил только по-армянски. У меня даже лёгкий акцент остался – в Перми с ним было неудобно.
Мы сочиняли эскизы для первой сцены с бочкой, и так возник Шашлычник. Вариаций там было сотни. Перед выпуском я репетировал ещё одну роль для второго акта. Я играл полусумасшедшего старого учёного по имени Ной. В перспективе довольно большая роль. Ноя видели даже на первых двух прогонах, и я получал от неё колоссальное удовольствие. Вообще у второго акта было около четырёх полноценных вариантов с кардинально различающимися сюжетами.
– А может, стоило оставить все четыре и устроить театральный сериал – нашлись бы зрители, которые захотели бы все увидеть.
– Гоша создал целую Вселенную, мир, которого не существует. Наверное, в этом и есть прелесть этого спектакля. Вообще его любят все актёры. Выпуск был один из самых для меня сложных эмоционально и физически. Там ещё есть импровизации, которыми я никогда раньше не занимался. На момент выпуска таких мест было ещё очень много, сейчас их остаётся буквально несколько секунд, просто текст немного переделывался после каждого раза. Текст существует на бумаге, но пока всё-таки не до конца соответствует каждому спектаклю.
Может, это прозвучит пафосно, но я действительно сейчас считаю Гошу гениальным режиссёром. Потому что он создаёт мир, которого нет и в которого я влюблён. Это касается не только «Ковчега», но и всех его спектаклей. Я их обожаю и как зритель, и как артист внутри. Мне очень нравится его парадоксальность, его выразительные средства, его вкус. Сейчас очень много вторичного. Немало режиссёров, в том числе и молодых ставят так, что ты смотришь спектакль и ничего не понимаешь про личность режиссёра. И возникает ощущение, что это может поставить кто угодно. А что у него такого «болит», и почему мне надо это смотреть, непонятно. С Гошей у меня таких вопросов не возникает. Его самобытность вызывает восторг, потому что её сейчас практически нет. -
К тому же я научился у него импровизации, и она стала мне доставлять колоссальное удовольствие – когда ты владеешь залом здесь и сейчас и сам не знаешь, что скажешь в следующую секунду. И это работает! Это такой крутейший тренинг для актёра, что потом ему легче играть любые готовые тексты.
– Вопрос про Шабашкина из «Дубровского». В оригинале у него совсем мало часто и очень определённые качества. А у вашего героя целая судьба, и его очень жалко.
– За эту роль я могу сказать спасибо Якову Сергеевичу. Это моя первая внушительная роль в театре. Эта роль создавалась от внешнего к внутреннему. Сначала физические действия, потом внутреннее содержание. Шабашкин сделан через речевую характерность – я каждую фразу раскладывал, как по нотам. И через речь шёл к сути – я так часто делаю свои роли. Застольный период мне всегда даётся сложно – я пока не сделаю, не понимаю. Часто мне надо сначала сыграть сцену, чтобы понять, о чём она. Шабашкина своего я люблю за его целеустремлённость. Он добивается своих целей, какие бы они не были. За обаятельную отрицательную одержимость.
Яков Сергеевич преподавал у нас на курсе. Поставил «Марию Стюарт» – спектакль, за который мы получили приз на фестивале «Твой шанс». Мне кажется очень удобным его способ репетиций. И вообще я чувствую между нами сходство актёрской природы. Если бы он играл мои роли, это было бы что-то похожее. У него как у режиссёра вообще получаются мужские роли. Он хорошо их понимает, и они получаются какие-то выпуклые и крутые.
– Ещё один ваш крупный персонаж – Ворон, виртуальный герой из спектакля «Это всё она». К тому же вы там ещё и создатель медиаконтента. Как получилась эта работа?
– Я помогал снимать и монтировать некоторые фрагменты. Не то чтобы я это умею, но в студенческом спектакле, каким он был изначально, меня назначили помощником режиссёра. На мне лежала ответственность за декорации, график репетиций, вообще за всё. В том числе, и за видео – наверное, потому что у меня была последняя на тот момент модель iPhone. Поэтому я и снимал, и монтировал.
А что касается виртуального героя, искусственного интеллекта, я с одной стороны не вижу в этом ничего плохого, он часто помогает, например, в путешествиях классно выстраивает логистику, вплоть до практических советов. А с другой стороны я его боюсь, если он полностью заменит человека. Вот такие смешанные чувства. Хотя человека он, конечно, не заменит – у него, например, чувства юмора нет. И если говорить про творчество, то он глубоко вторичен. Смешно сказал Николай Александрович Рощин на репетиции – это какой-то плохой помощник.
А что касается, работы над спектаклем, то мы приносили много этюдов. Мне сложно сочинять их в одиночку. Я вообще плохой креатор, а вот если можно от чего-то оттолкнуться, найти зерно идеи, я начинаю развивать очень активно. Но вообще я их не очень люблю – мне бы сразу сцену попробовать, хоть миллион вариаций. Елена Ивановна Бутенко (я её обожаю) репетирует очень похоже на то, как репетирует Константин Аркадьевич: правильно застраивает роль, много внимания уделяет разбору и интонации.
– Актёрская профессия очень зависимая. Есть ли у вас какой-то план Б на случай, если она начнёт подводить?
– Я сейчас увлёкся плёночной фотографией.
– Уже второй случай в нашей труппе.
– Я недавно начал фотографировать. Мне нравится красивый кадр, я люблю, когда люди стильно одеваются, мне интересна фэшн-индустрия. Наверное, так я немножко закрываю свой гештальт создателя, автора. Все мои друзья что-то пробуют: педагогику, режиссуру. А я нашёл себя в этом. Когда я выстраиваю кадр, то чувствую себя и педагогом, и режиссёром.
– Может, это начало вашего кино?
– Посмотрим, к чему это приведёт. В любом случае, мне это доставляет такое же удовольствие, как играть на сцене или сниматься. Мне нравится процесс репетиций кадра. Я репетирую каждый кадр, и это совсем не тот процесс, когда ты делаешь на цифру кучу снимков в надежде, что один получится. Мне нравится процесс ожидания проявки. К каждому кадру ты подходишь осознанно, и в этом есть какая-то магия. Это занятие, недавно ещё хобби, постепенно превращается во что-то, что может стать и второй профессией. В современном мире как будто бы недальновидно владеть одной профессией. Актёрская профессия прекрасна, но она и ужасна своей зависимостью. Могу точно сказать, сейчас я работаю в театре, в театре «Сатирикон», именно потому, что здесь есть такой художественный руководитель, как Константин Аркадьевич. Его взгляд на мир абсолютно совпадает с моим – я его понимаю, чувствую и хочу работать в театре именно под его руководством.
– В студенческое время вы делали больше всего отрывков по МакДонаху, которого сейчас ставить нельзя…
– Его прелесть в диалогах – они невероятные! И он, и его пьесы очень кинематографичные. В этом есть какая-то особая сила. Не то чтобы я обесценивал чисто театральную драматургию, но когда пьесу можно ещё и экранизировать, это здорово. Его пьесы очень действенные – это и смешно, и страшно, и очень упруго. У него всегда очень высокий градус и всегда стоит вопрос жизни и смерти. А ещё этот чёрный юмор в духе Тарантино. Даже не знаю, кто ещё может так писать.
– В день рождения можно и помечтать о какой-нибудь роли, команде, режиссёре, ближайших годах.
– Я бы с большим удовольствием снова встретился в работе с Гошей Мнацакановым. И пусть это будет МакДонах, который сейчас запрещён, но вы же предлагаете помечтать. Пусть это будет роль Катуряна Катуряна (характерная фамилия!) из «Человека-подушки» в постановке Гоши Мнацаканова – такое взрывное комбо двух творцов-Вселенных. Интересно будет посмотреть, как они сойдутся.