Собравшись ставить свою «Чайку», которая стала настоящим гимном театру и творческой свободе, оплаченными по самой дорогой цене, Юрий Николаевич Бутусов назвал главную причину – у нас есть Тимофей Трибунцев. Уникальный, тонкий, взрывоопасный эмоционально, подвижный как ртуть, ироничный актёр своим существованием буквально провоцирует режиссёров на самые парадоксальные решения. Дмитрий Крымов увидел в нём царя Бориса, Константин Райкин – макдонаховского священника, отца Уэлша, Егор Перегудов – Дон Жуана, Антон Фёдоров – Дон Кихота, а Юрий Бутусов вообще не представлял без него своих спектаклей.
Фантастический на сцене и скупой на разговоры в жизни Тимофей Трибунцев дал интервью для нашего сайта.
– Тимофей, вы попали в «Сатирикон» сразу после окончания Театрального училища им. Щепкина и тут же начали репетировать «Макбетт». А где вас увидел Константин Аркадьевич и Юрий Николаевич?
– На обыкновенном показе, какой бывает у выпускников в театрах. Мы показывали в «Сатириконе» свои отрывки, и меня взяли. И тут же Константин Аркадьевич мне сказал, мол, у нас Юра Бутусов репетируешь, можешь быть завтра на репетиции? Нужен ещё один человек.
– Надо же – и определил вам судьбу. А как прошла первая встреча с Бутусовым? Что-то показывали или просто поговорили?
– Ничего не показывал. Просто пришёл. «А, пришёл. Ну садись, посиди пока» – вот и весь «кастинг».
– Вы – буквально главный представитель Бутусова на московской сцене. Все шесть спектаклей в «Сатириконе» ставились с вашим участием, да ещё и «Барабаны в ночи» в Театре им. Пушкина. «Чайку» он вообще ставил со словами «потому что у меня есть Трибунцев». Как вы думаете, почему вы так совпали?
– Такое разве объяснишь… Бывают вещи, которые невозможно озвучить – что-то потеряется. Так сложилось – и всё.
– Вы помните момент, когда «Три сестры» в руках Юрия Николаевича превратились в «Отелло»? Да ещё и все декорации оттуда пригодились. Как он это объяснил.
– Пошли мы как-то пообедать на Белорусской, а там кафе в английском стиле, наподобие паба. Да ещё и счёт принесли в томике Шекспира. «Вот, – говорит Юра, – это знак».
– В спектакле «Р» в сюжет вплетены личные истории актёров. Среди них есть ваша?
– Нет, мне всё Мишка (Дурненков) написал. Знаете, я такой человек, что у меня прошлое, настоящее и будущее существуют совершенно автономно, никак не соприкасаются. Поэтому я просто репетировал текст драматурга – и это было хорошо.
– В 15 лет вы пришли в народный театр «Гротеск» города Кирова. Репертуар там довольно серьёзный: последняя премьера – «Самоубийца» Эрдмана (и всё в таком духе). А вам что вспоминается?
– Сейчас я понимаю: народный театр – он и есть народный…
– Но что-то же вас туда привело? Может, какой-то спектакль произвёл впечатление. А может, девушка красивая.
– Точно, девушка была. Да и потом, чем ещё заниматься, если не театром?
– И тем не менее, между школой и вузом вы много чем ещё занимались. Милиционером были, сварщиком.
– Милиционером не был – ерунду обо мне пишут. Просто работал в милицейском гараже сварщиком. Я по первому образованию сварщик.
– Как Станислав Любшин, кстати. И тоже щепкинец.
– Нормально. Путейщиком был. На рынке торговал – надо было как-то зарабатывать. А потом вдруг понял, что надо что-то срочно менять. И поехал поступать. Читал «Жирафа» Гумилёва, «Ночь перед Рождеством» Гоголя, песню пел. Римма Солнцева меня и взяла в мои 25 лет. Не знаю, почему, может, ей взрослые студенты нужны были.
– Вам как актёру пригодился ваш предыдущий рабочий опыт? И вообще до какого возраста стоит вступать в эту реку?
– Пригодился, конечно. Любой опыт важен. А где возрастной предел, я не знаю. Мне кажется, как сам себе человек скажет, где его предел, там и будет. Поступал я, как все, везде. Даже в Ярославль сгонял, когда образовалось окно. А там набирают в августе. Я приехал к закрытым дверям, но охранник меня пожалел, позвал каких-то преподавателей с отделения кукольного театра. Они меня прослушали и говорят – возьмём. Я и расслабился, понял, что куда-то уже поступил, и вернулся в Москву, успокоенный. Я и за ширмами готов был стоять – лишь бы что-то поменять в жизни.
– Вы сыграли «Бориса» у Дмитрия Крымова. А он где вас увидел?
– Я должен был репетировать у него «Муму», но это по времени совпадало с «Дон Жуаном», и я отказался – всё-таки я работаю в «Сатириконе». Поэтому там играл Лёша Вертков. Дмитрий Анатольевич расстроился – возможно, ему хотелось со мной поработать. В итоге он позвал меня на «Бориса». Нигде он меня не видел. Просто однажды мы сидели на площадке с Машей Смольниковой, и я признавался ей, что мне нравится всё, что они делают, – «Горки» и так далее. А Маша послушала: «Да, нравится? Сейчас всё устроим». Так я и познакомился с Крымовым.
– А Фёдоров и «Дон Кихот» как появились? Повезло же вам с режиссёрами, а им с вами.
– Антона я давно знаю и всё время веду с ним внутренний диалог. Думаю, что ему нужен был актёр, с которым удобно работать. А Евгению Витальевичу – медийный «тяжеловоз-паровоз», который бы потянул этот поезд. Ну и всё.
– А почему с вами удобно работать?
– А почему неудобно-то? Мне интересно всё пробовать. К тому же мне такие хорошие режиссёры попадаются, что дают пробовать и не заставляют делать то, что не хочется. Сами придумывают, мне дают придумывать, вместе придумываем. А ещё я люблю выполнять то, что просит режиссёр. Но полностью я доверял только Юре.
– Дмитрий Крымов пришёл в режиссуру из мира художников, и всегда мыслил образами. А как он работал с актёрами, привыкшими к школе психологического театра? Вы как-то ощутили разницу?
– Я не знаю, кто сейчас уже работает прямо «по школе». Да и как ещё мыслить, если не образами. Надо почувствовать этот образ – и всё. Через роль я изучаю себя, мир, природу. Я, Тима Трибунцев, должен что-то определённое почувствовать, понять в процессе работы.
– Есть ли такая роль, которая вас поменяла по-человечески, после которой вы поняли, что стали другим?
– Треплев. Есть такая поговорка: «То, что нас не убивает, делает нас сильнее». Вот тут я точно понял, что это значит. У меня не получалось ни-че-го. Да и сейчас не получается.
– Возрождённая «Чайка» была сыграна по два раза в Ереване и Москве. Какой спектакль стал лучшим?
– Это уникальный спектакль, чудо какое-то. Тебе может быть хорошо – и вдруг что-то не случилось. Тебе может быть плохо – и ты куда-то прорвался. В Ереване мне было очень тепло. И казалось, что Юра был с нами. В Москве всё было… по-московски серьёзно.
– Вам хочется дальше играть этот спектакль? Или лучше поставить эффектную точку?
– Я бы играл. И даже неважно, как будет получаться – хорошо или плохо. К «Чайке» с такими мерками не подойдёшь. Но играл бы нечасто. Это точно не может быть просто работой, просто репертуарным спектаклем. Это спектакль-судьба. Как мама с папой – судьба. Как твоя жизнь.
– Тимофей, сегодня вы на пике успеха, у вас много прекрасных ролей, ни одной проходной…
– Исключительно мировой репертуар – с ума сойти!
– И тем не менее, зависимая актёрская профессия может однажды изменить актёру. Есть ли у вас какой-то план Б на этот случай? Чем ещё вы могли бы заниматься?
– Вообще нет. Театр равен жизни, получается, что так.
– У вас было два моноспектакля – «Повесть о капитане Копейкине», «Новиченто». Как вам играть без партнёров? Не хочется ли продолжить эту историю?
– Ой, мне так нравилось! Какая-то детская радость – можно создать целый мир, в котором ты один, говоришь, говоришь… И всех видишь. К тому же у Барикко такая классная история! Такая нежная! А повторить пока страшно.
– Какие самые сильные впечатления от театра, кино, литературы, живописи остались у вас за последнее время?
– Вы видели у Фёдорова «Котлован» и «Е-ЕЕ-ЕЕ»? Ох, как это хорошо! «Три сестры» Андрея Маника в пространстве «Внутри» - какой чудесный спектакль! Кино всё смотрю. И музыку слушаю всё подряд, кроме классики – почему-то она выпала из моего внимания. Книги? Меня последнее время очень волнуют судьбы наших писателей двадцатого века. Пильняк, Бабель, Мейерхольд. Как их запросто убивали. Как Серафимович несчастный сидел и ждал, когда за ним придут (а пришли за другим). Какой чудесный «Эпилог» у Каверина. Или «Повесть о жизни» Паустовского! Моя жена Ольга очень увлекается этим периодом, и я многое узнаю ещё и от неё. У неё даже есть композиция по переписке Ольги Фрейденберг и Бориса Пастернака. И всё меня подбивает сделать что-то подобное.
– Помимо «Сатирикона» вы играете ещё в нескольких театрах, больших и маленьких. Хотелось бы перенять там какой-то опыт для родного театра?
– Я думаю, если что-то перенять и поменять, это уже будет не «Сатирикон». Как есть, так и хорошо. Даже если я с чем-то не согласен, я понимаю, что это моё место под Солнцем.
– Я смотрю, вы фаталист. И спрошу, как у фаталиста, как вы думаете – что будет с этим местом под Солнцем и вообще с театром, исходя из предлагаемых обстоятельств?
– А что с ним будет? С театром всё будет хорошо. Он с доисторической эпохи существует. Закрыли «Дядю Ваню» - напишут про него в учебниках. Рукописи не горят, и театр не исчезнет. Он прорастёт из любого зерна, не в красивом здании, так в подвалах. Театр вообще… А конкретный театр… проживёт свою жизнь, как судьба распорядится. И что с этим поделать?