«От клоунады до трагедии» – так определяет диапазон актёрских возможностей Марины Ивановой худрук «Сатирикона» Константин Райкин. Добавим сюда мюзиклы – не каждый драматический артист способен вписаться в этот жанр. С Мариной Ивановой поработали практически все режиссёры «Сатирикона», а мы от всей души желаем ей здоровья, радости и новых ролей.
Поговорили с Мариной Ивановной про завод «Красный фарфорист», петербургский театр «Суббота», Александр Музиля, актёрскую режиссуру, синие линзы, смытый грим, королевство на три дня, обаяние Петра Фоменко, революцию в мюзиклах и любовь как главную необходимость.
– Марина Ивановна, ваше детство прошло в Новгородской области. Как возник интерес к театру? Был ли кто-то из ваших родных связан с искусством?
– Давно я родилась, в прошлом веке, в 61-м году, так что у меня сейчас юбилей небольшой. А может, и большой. Главное, что, как мне кажется, он ко мне отношения не имеет. Родилась я в рабочем посёлке под Великим Новгородом на реке Волхов. У папы было три класса образования, он прошёл всю войну, у мамы – семь классов. Никакого отношения к искусству они, естественно, не имели. Но папа всё время участвовал в художественной самодеятельности, у него был красивый голос непонятного тембра, но его горловое звучание передалось и мне. Я так могу петь сколько угодно в своё удовольствие.
– Наверняка играл на чём-нибудь?
– А как же – на балалайке. Помню, как они с мамой пели частушки. Одна фотография с такого выступления, вся потрёпанная и порванная, дожила до того времени, что я успела её запомнить. Посёлок небольшой, но средняя школа была. Во времена моего детства там проживали тысячи три жителей, сейчас от силы триста. Но я по-прежнему туда езжу – там мои могилы и сестра до сих пор живёт и подруги детства. До сих пор видимся с одноклассниками, некоторые приезжали на спектакли.
А после школы меня отправили на рабфак – факультет рабочей молодёжи в Химико-технологическом институте в Ленинграде – от завода «Красный фарфорист», где производили Кузнецовский фарфор.
– То есть, профессию выбрать не дали?
– А я и не знала, куда мне поступать. После школы я поехала поступать в Институт культуры, потому что там, как я думала, делают артисток.
– Всё-таки желание появилось ещё на малой родине?
– Ну да, был какой-то кружок в школе, мы номера какие-то делали. Я даже короля в «Голом короле», помню, играла – мальчиков не было. Помню, шла по залу в этой роли и слышала, как зал хохочет. И это ощущение от хохота на собой запомнила. Поняла, что делаю что-то смешное. Меня саму, кстати, трудно рассмешить. Поэтому я знаю, что значит – артист работает в десятку и это смешно. Это дорогого стоит.
Но в Институт культуры на режиссёра массовых мероприятий я не поступила, полбалла не добрала. И почему-то я очень обрадовалась, что меня не приняли. Видимо, чувствовала, что у меня другая судьба. А тут меня от завода отправили в Ленинград на рабфак – надо же ребёнка куда-то пристраивать. Я поступила без экзаменов, начала учиться. На втором курсе познакомилась с девочкой – она и поёт, и танцует, и стихи декламирует. Оказалось, занимается она в театре-клубе «Суббота», который создал Юрий Смирнов-Несвицкий (сейчас он стал профессиональным театром) – и я туда попадаю. Не просто так, по конкурсу. И не просто на испытательный срок, как других, а сразу в репертуар. Хотя я ничего не умела. И вскоре я начала поступать – к Ларисе Малеванной (не взяли), ко Лову Додину (Валерий Галендеев говорит, что я профнепригодна, у меня не смыкаются связки – все потом удивлялись этому вердикту, ведь меня всегда слышно без всяких микрофонов)… Потом я много думала о том, как легко люди могут перечеркнуть твою судьбу.
– А было такое, чтобы признали свою неправоту?
– Лариса Малеванная. На следующий год после провала у неё я поступила к Александру Александровичу Музилю (тот самый, кто работал в Александринке, ассистировал Мейерхольду при постановке «Маскарада». Всеволод Эмильевич набирал молодых режиссёров, чтобы помогли разбираться с массовкой. Меня взяли на режиссёрский курс, где учились мальчики и традиционно по две девочки. Мне уже было 24 года, а в таком возрасте в актрисы уже не берут. Эти две девочки и играли традиционно во всех режиссёрских отрывках, потому что больше никто не хотел. Как правило, это были барышни уже с мозгами, с опытом. Кого я только не переиграла. Ещё и ломалась – мол, не буду Соню в «Дяде Ване» играть. Так вот, однажды мы поехали на картошку вместе с курсом Ларисы Малёванной, где она и сказала, что хочет передо мной извиниться: послушала других людей, советовавших меня не брать. А я тогда подумала – хорошо, что она меня не взяла. Справедливости ради, тот курс у неё был единственный – больше она не набирала.
– Получается, вы второй раз поступали на режиссёрский. И получается, что вы по первой профессии – химик?
– Нет, я не доучилась – стала поступать. Придумала себе какое-то заболевание, что у меня что-то с сосудами, чтобы меня сразу не отчислили – вдруг я восстановиться захочу. Мама с папой, конечно, расстроились от моих решений. Жили мы очень бедно. Каждую неделю мне присылали 15 рублей – на питание и транспорт. Но ведь их надо было где-то взять. Мама бегала по всему посёлку, занимала, а ведь надо было отдавать. Работали на двух-трёх работах. А я только три года отучилась. Мама плакала и приговаривала: «Как же так, мы столько для тебя сделали». А я – не буду учиться и всё тут. Я уже ходила по театрам, особенно в Театр им. Ленсовета, где блистала Алиса Фрейндлих. После спектаклей я не хотела уходить, продолжала сидеть, вцепившись в кресло, – так сильно мне все это нравилось. И продолжала твердить, что буду актрисой. Так и получилось.
Александр Александрович меня очень любил. Бывало, когда меня не было, он мог уйти с занятий: «А где Иванова? – Приболела (а я часто болела в ленинградском климате). – Проведи сегодня занятия, у меня футбол», – говорил он второму педагогу. Я это узнала, когда он уже умер. Приходил с большим портфелем на защёлке, очки роговые по-питерски, мог оттуда достать термос с супчиком, котлеты – нас покормить. И моя однокурсница по режиссёрскому факультету Анечка Шевчук меня подкармливала, да так по жизни и помогает.
Благодаря моим однокурсникам, Ане и Андрею, я и в мюзиклах сыграла: Мачеху в «Золушке» и Оду Мэй Браун в «Привидении». Они – те самые режиссёры, которых я люблю, – актёрские, не «постановочные». Такие режиссёры с актёром возятся, всё ему выстраивают, вместе с ним придумывают. А во всяких «схемах» я просто мертвею.
– А всё-таки, получив режиссёрское образование, не хотели ли вы что-то поставить?
– Меня об этом и Музиль спрашивал. Но на четвёртом курсе я стала проситься, чтобы меня уже отпустили вместе с актёрами. Ведь мне уже было 28 лет. Да я бы и не смогла – очень сложная профессия. А я нервная, как все артисты. Терпения нет, умения добиваться своего, где-то обманывать артистов. Так что в режиссуру я никогда не хотела. Хотя мне говорили, что моё образование видно – по умению выстраивать роль, расставлять акценты. Не с каждым ведь режиссёром всё понятно, и на осваивание актёрской задачи иногда уходит масса времени. А когда ты умеешь всё это выстраивать в голове и, любишь режиссёра (только любя и всецело доверяя стоит репетировать!), можно понять, как и почему он делает так, а не иначе. Без любви вообще ничего нельзя делать. Как говорил Пётр Наумович Фоменко, если нет любви, надо обязательно её выдумать.
А в «Сатириконе» оказалась в тридцать лет, вместе с молоденькими, как Наташа Вдовина. И сразу в бабушки и мамы. Хотя в «Голом короле» Саши Горбаня я успела сыграть Принцессу.
– Не просыпается ли в вас режиссёр, когда вы работаете с другим режиссёром?
– Нет-нет. Я с этой темой завязала. Я всегда на стороне режиссёра, полностью. Разве что могу что-нибудь предложить и потом пообижаться, что меня не послушали. Или порадоваться (ага, я же говорила!), если в итоге придут к моему варианту. Но это всё детские игры и актёрские эмоции.
– А где вы работали между институтом и «Сатириконом»?
– Я поехала в Москву, начала репетировать в Дягилев-центре. А потом мои друзья, которые были знакомы с Леной Бутенко, посоветовали показаться в «Сатирикон». Там незадолго до этого вышли «Служанки», и сначала у меня было какое-то предубеждение против этого спектакля. Но когда я его увидела, то поняла, что должна работать только в этом театре, настолько он меня потряс. Константин Аркадьевич, беря меня в театр, сказал, что хочет работать со мной на сцене. Правда, на сцене мы с ним встретились лет через пятнадцать – в «Синьоре Тодеро хозяине». Был такой случай – театр поехал в круиз по Средиземному морю с «Сатирикон-шоу». Всех взяли, а меня как-то забыли. Константин Аркадьевич предложил поехать за свои деньги, я заняла несколько тысяч долларов – у него же, кстати, – и поехала. Зато потом он меня взял с собой в поездку по Америке и Канаде – сделай, мол, номер минут на пятнадцать. И мне мой однокурсник Игорь Войтулевич (потом он сделал прекрасный спектакль «Лев зимой») нашёл материал – рассказ Аверченко «Ключ» про равнодушного мужа и истомившуюся жену. Я была и за того, и за другого. И с каждого спектакля отдавала эти деньги. Зато была совершенно феерическая поездка, незабываемая.
А потом я предложила позвать Войтулевича на постановку, и он предложил «Льва зимой» с моим участием. И надо же было такому случиться, что сначала мне отказали в участии. Случилось это как раз перед «Трёхгрошовой оперой», где я играла госпожу Пичем. У меня был сложный белый грим – и тут я, уже загримированная, узнаю от директора, что играть не буду… Убежала, прорыдалась, перегримировалась. На спектакле вела себя, прямо скажем, плохо – всё пыталась что-то прокричать своему худруку, весь театр мне рот затыкал. А потом окаменела. Поняла, что надо уходить, восприняла этот отказ как предательство. Вызвал меня Райкин в кабинет, сидим, друг на друга не смотрим. «Вот ты убежала, – говорит он. – А ведь я потом опять пошёл к директору, и мы решили, что роль тебе дадим». Вот такие виражи. Как говорится, есть, что вспомнить – жаль, детям не расскажешь.
– Я помню этот спектакль и вашу королеву. А что это значит – играть королеву, а не просто женщину?
– Да какая королева – просто женщина! У неё не было времени на королевство, ведь её предлагаемые обстоятельства – три дня свободы на Рождество. Ей за эти три дня нужно было всех перессорить, перетянуть своих мальчиков на другую сторону, кому-то яду подсыпать, потому что любила она только своего Генри. Какая уж там королевская стать. Быстрее, быстрее. А в результате они расстаются… до следующего года. «Как, ты выпустишь меня на следующий год?» – изумлялась моя героиня. Она-то думала, что её казнят. У меня до сих пор стоит дорогая игрушка из того спектакля с двумя крутящимися фигурками – подарок Игоря. Её сделал один известный ювелир из Смоленска, Довгань, даже фамилию помню. Игорь всем нам надарил памятных знаков – сердца, проткнутые мечами. А ту фигурку подарил мне.
– В «Сатириконе» вы успели поработать практически со всеми знаковыми режиссёрами этого театра…
– В «Гамлете» у меня была малюсенькая роль Актрисы-Королевы, мы должны были играть вдвоём с Аней Якуниной, но Роберт Робертович потребовал только одну актрису. У нас была только одна репетиция, где Стуруа изобразил своим неповторимым голосом, как надо говорить «Уж сколько лет, как Фебова заря…» – и я удачно повторила за ним интонацию и акцент. Он меня похвалил и отпустил до общих репетиций. Потом мы встретились на «Сеньоре Тодеро хозяине». Репетиции он поделил таким образом, чтобы с Райкиным-Тодеро работать отдельно. Ведь этот дед, Тодеро, не главный персонаж в пьесе, но в спектакле Стуруа оказался в центре. А когда он нас соединил, во мне просто зависть проснулась – я поняла, что тоже хочу (и могу!) так двигаться, как этот старик на шарнирах.
Первые пробы случились у меня в работе с Фокиным. Мы с Федей Добронравовым должны были изобразить пожилую пару, и он очень внимательно смотрел наши импровизации. А потом был предельно требователен к своей схеме – партитуре. Всегда оберегал камерность, говорил: «ты сейчас с большой сцены пришёл», то есть, требовал особой настройки. Зато сколько мы с ним потом ездили! В одну только Японию два раза. В первый раз нам открылась Фудзияма, а я забыла под подушкой швейцарский нож, – и точно, нас позвали второй раз.
Игорь Войтулевич – это мой, актёрский, режиссёр. После «Льва зимой» он ставил ещё «Эстремадурские убийцы», и я выбрала роль Хустины, дурочки, хотя ей по роли 24 года, а мне было все 45. Я собрала всю коллекцию примет дурочки – косоглазие, шепелявость, спущенные колготки – и получила колоссальное удовольствие от роли.
А Фоменко, Боже мой, Пётр Наумович… Я у него сыграла Кормилицу Мэмэ. Когда во время ковида показывали видео, я делала скриншоты и, рыдая, отправляла Вдовиной. Роль у меня была маленькая, но все спектакли я смотрела в дырочку в занавесе и рыдала, рыдала. Так получилось, что я присутствовала при том историческом разговоре, когда хотели закрыть готовый спектакль. Костя говорил, что ничего не понимает, у него ничего не получается. Я молча уткнулась в компьютер, играла в диггера. А Пётр Наумович приговаривал: «Ну прости меня, Котенька, не получилось у меня, не получилось. Ну давай, хоть для пап-мам сыграем». А когда они сыграли, и артисты чуть ли не на коленях поползли руки целовать Райкину и Вдовиной… «Понравилось, что ли?» – «Да это гениально!» – орали все. Ах, Пётр Наумович! «Машенька, можно вас ещё раз попросить подняться по лесенке на этих вот тоненьких божественных ножках? Вы простите, что я придираюсь, я просто старый придираст, простите, Бога ради». Мы даже в больницу к нему ездили репетировать, потому что всё это длилось год, а он болел. А эта водка с локтя! А застолья наши! А песни его! Когда открывали новое здание «Мастерской Петра Фоменко», пришла я одна, больше никто не смог. Купила один цветок – денег не было. Петр Наумович спросил: «А что, больше никого нет?» И расстроился, как ребёнок, до сих пор вижу его повёрнутую спину.
Санечка Горбань – из эпохи, когда мы просто жили в театре, спали на матрасах, капустники наши гремели. Репетировать с ним было мучением – творческим. Сколько он всего придумывал! Сейчас на него чем-то похож Яша Ломкин, даже словечко у нас есть – горбанщина. Но Саня очень любил актёров. Он мой первый режиссёр в театре: «Голый король», «Хозяйка гостиницы», «Багдадский вор». Я же тогда ещё не знала, что бывает Фоменко, Фокин… И всё-таки Саша невероятно талантливый парень, очень! И такая страшная смерть – он и так плохо слышал, а тут переходил в наушниках железную дорогу в Мытищах и не услышал приближение поезда.
Про Леночку Невежину и её спектакль «Слуги и снег» помню, как зашёл в гримёрку Лёня Тимцуник, увидел нас и спрашивает, что мы делаем. Спектакль, говорим, играем. «А почему так тихо?» – спрашивает Лёня. НЛены была очень тонкая, тихая работа – и тоже всё для актёра, от актёра. Она сказала, что хочет, чтобы в меня влюблялись. Сделали мне умопомрачительный костюм, парик из длинных рыжих волос, а Лена мне ещё линзы голубые подарила. Я знала, что их никто не увидит, но ощущение, что я рыжая и с голубыми глазами, было непередаваемое. Я сейчас уже не помню, что там было в спектакле, и кто кому был Вася, но я помню, как нам с Ликой Нифонтовой надо было похудеть, чтобы выглядеть умопомрачительно. Саша Феклистов посоветовал нам тогда калории подсчитывать – и получилось. По 10 килограмм обе сбросили и были как статуэтки. С Леной было очень интересно работать, и мне жаль, что это сотрудничество не продолжилось. Сейчас она ставит где-то, но не в Москве.
– Марина Ивановна, расскажите, пожалуйста, про ваше участие в мюзиклах – не каждый драматический актёр на это решается.
– Я и не думала, не гадала, что окажусь в них. Моя подруга Анечка работала вторым режиссёром – приглядывала за спектаклями, которые пекут, как пирожки: всё по кальке, костюмы в аренду, раз в два года – новый спектакль. Позвали меня на «Золушку». А я думаю – что-то высоковато она поёт. И – раз – на октаву ниже. Все хохочут и говорят режиссёру Линдсею Поснеру – кажется, у тебя появилась Мачеха. Там ребята по тридцать спектаклей в месяц играли, и я подумала, чем могу их порадовать? И решила – импровизацией. Так, каждый раз я играла в первую очередь для своих партнёров. Сделай всё, чтобы партнёру было удобно, тогда и ты сыграешь. А в «Привидении» случилась вообще фантастическая история. Все темнокожие девушки России перепробовались на роль, которую в киноверсии играла Вупи Голдберг. Я уже после «Золушки» заразилась этой бациллой, мне нравилось, что нужна серьёзная подготовка, пластическая и вокальная, перед каждым спектаклем, который требовал максимальной точности и напряжения, ведь в мюзикле много машинерии, целый завод: чуть зазеваешься – и всё, без головы можно остаться. Мне нравилось открывать себя – другую. И если в «Золушке» я всё делала для партнёров, то в «Привидении» научилась придумывать для себя идеального зрителя, для которого и играла. Это такие актёрские манки, которые почему-то помогают. И всё-таки мы записали пробы, послали режиссёру Дэвиду Алистеру, и он меня утвердил. Правда, две недели думал. Так вот, я совершила в этом мюзикле две революции: во-первых, под меня понизили тесситуру, а во-вторых, после меня теперь эту роль дают и белым актрисам, представляете? На премьеру приехал сценарист Брюс Джоэл Рубин, оскароносец, и, посмотрев, захотел со мной сфотографироваться. Однажды мне устроили такую овацию на выходе, что я чуть не потеряла драгоценный ритм. Я стала получать колоссальное удовольствие от этой работы. Да, уставала, заболевала, горло срывала, но тем не менее.
– Марина Ивановна, а как вы к роли готовитесь? Вот вы увидели себя в распределении и?
– Текст я сразу не учу – я должна понимать, что я делаю, для чего вышла сюда, какая у меня задача. Иначе он и не учится. Когда я прочитала «Великодушеного рогонсца», например, то просто в ужас пришла – муж подкладывает свою жену под всех подряд, чтобы доказать её любовь. Кошмар ведь! А получилась чистая поэзия – потому что Фоменко, таких больше нет. Репетирую я очень медленно, но дело это обожаю. Гораздо больше, чем потом играть. Все эти муки творчества, когда ничего не получается, а у всех уже получается, и роли-то у всех лучше, а у меня, как всегда, самая плохая, и я впадаю в истерику. А потом вдруг что-то начинает склеиваться! Я люблю записывать, расписывать, раскладывать свой «пасьянс», думать, куда я иду – от минуса к плюсу или наоборот. Я этакая Роза Сирота у Товстоногова. Обожаю разбирать, разминать всё с артистами, долго-долго сидеть за столом за разбором. А там глядишь – и текст уже выучен, не надо зависеть от этих листочков.\
– То есть, вдохновение надо искать только внутри?
– Только внутри, всё внутри. И опять вспоминается Фоменко – обязательно должна быть любовь. Про что вы играете? Про любовь – другого смысла в жизни нет. Ни в семье, ни в профессии.